Но вы его не знаете. Вот потому и вырастают бесполезные люди вроде Ниггля. Если бы этой страной управлял я, я бы взял таких, как Ниггль, и приставил их к какой–нибудь работе, на которую они годятся – мыть посуду в общественных столовых или еще что–нибудь в том же духе. И присматривал бы, чтобы они работали как следует. Или избавился бы от них. От Ниггля я бы уж давным–давно избавился!

– Избавились? Вы хотите сказать, что заставили бы его отправиться в путешествие прежде, чем придет его время?

– Именно так, если вам угодно употреблять эти бессмысленные устаревшие выражения. Выбросил бы его через туннель на Великую Помойку – вот что я имел в виду.

– Так, значит, вы думаете, что живопись ничего не стоит? Что она недостойна того, чтобы ее хранили, развивали или хотя бы для чего–нибудь использовали?

– Конечно же, живопись полезна, – сказал Томпкинс. – Но от живописи Ниггля никакой пользы нет и быть не могло. Для смелых молодых людей, которые не боятся новых идей и новых методов, в живописи открывается широкий простор. Но на что годится эта его старомодная мазня? Пустые фантазии, да и все. Этот ваш Ниггль даже под страхом смерти не смог бы нарисовать приличного плаката. Все возился с какими–то листочками и цветочками. Я его как–то раз спросил, зачем он это делает. И знаете, что он мне ответил? Они, дескать, славные! Представляете? Так и сказал – «славные»! Я его спросил: «Это органы размножения и пищеварения растений – славные?» Он так и не нашелся, что ответить! Пустоцвет, одно слово.

– Пустоцвет… – вздохнул Аткинс. – Бедолага, он так и не дописал ни одной картины. А после его отъезда все его холсты «пустили в дело». Но знаете, Томпкинс, я не уверен, что они ни на что не годились. Помните большую картину – ту самую, которую использовали для ремонта соседнего дома, когда он пострадал от сильного ветра и его залило? Я нашел на земле оторвавшийся уголок. Он пострадал, но изображение вполне можно было разобрать: горный пик и ветвь, покрытая листьями. Он никак не идет у меня из головы.